Котэ1

Из моих "Приморцев", которые будут называться иначе

  Приличным мальчиком быть скучно. Приличные мальчики – те прилизанные куклы в матросках, с глазами геморроидальных пуделей, гуляющие по центральному бульвару. На невидимой воспитательной цепочке у крахмальной лошади-бонны, что-то бубнящей по-английски или французски чирикающей. Приличным мальчикам нельзя гонять в «сатану» или бить по чижу, они не знают слов, какими говорят биндюжники и портовые грузчики, они не дерутся и кланяются незнакомым дамам... и уж точно они не водят дружбы с «пропащей голодранью»...

К чему тут Фарман? А там видно будет...

card2

Котэ1

Хобби, ото ж

Выставка в горДК - с полудюжины городов съехался народ. Интересно было.
Мое - первое место в виньетках и второе - в диорамах.


PC300001
Виньетка - призер: Охота на охотника, 1944, девица стреляет глазами в бельгийского танкиста.
Котэ1

(no subject)

Мне снилась реклама противозачаточных средств:
"Неродившиеся благословят вас!"

                     С.Е. Лец, "Непричесанные мысли"
Котэ1

Попкина радость

Русский креатив почему-то плохо срабатывает на дорогих и сложных вещах. А вот что-то простое и милое ж... сердцу - совсем иное дело.
Названия каковы! "Персик", "Возьми меня", "Твоя киска"... авторы просто мимими.
Туалетная бумага на блажь, а необходимость!
Вот этот вот Попка напомнило одно путешествие - мелочь, а сколько было шуток...
ну почему так плоско и скушно рекламируют всякие памперсы-фигамперсы импортные? 

по
Котэ1

Хобби

пуал3

The French entered the First World in the traditional fancy, but quite telltale blue uniforms and coats and red trousers. Very soon, though red and blue caps were swift blue covers.
But wait for a suitable form of the color "blue horizon" soldiers had before 1916, as well as mass production adrianovskih helmets.
  This bomber armed with a rifle Lebel - in the late 19th century, its tubular magazine under the barrel seemed to be very successful, but at the beginning of the 20th there was a central store, which is charged from the cartridge packs a pair of motions. And France is behind the times.
Котэ1

Пожалуйте на жертвенник!

sacrificial-stone


Девушке-язычнице, которая не ест детей. И которая уважает другие религии и просит не трогать ее.
Так уважает, что прошлась по всем христианам всех конфессий.
Сменили, значит, предки хороводы и пляски на полутемные каморки, заунывные песнопения и серые одежды?
Вы вообще в большой церкви давно были? Ну ясно, вы ж язычники. Исаакиевский собор - это темное помещениьце? Тусклое, ага?
А облачения на священниках - сколько уже гнобили православных, что слишком много пышности, ярких красок, позолоты, украшений... оказывается, это все "серые тряпки". Вы про монахов? Так они вас не касаются, отдельно от всех живут.
Пение трех старух, когда слушатель не понимает ни слова - конечно, заунывно звучит. Сходите, нормальный хор на Пасху послушайте, ага.
Что до язычества - раз уж вам оно так мило, почему же вы о нем В ПОЛНОМ объеме забываете, девушка? Да, как НА САМОМ деле жили предки.
Как насчет лечь под жертвенный нож жреца, или на костер взойти - для Отца небес - Сварога?
Али в засуху - прогуляться с обрыва в омут к Ящеру?
Если исполнять обряды своей веры, согласитесь, надо это делать полностью и правильно.
Это ж зануды-христиане,злобно окрестив Русь, лишили вас таких радостей - быть зарезанной, сожженной или утопленной ради родовичей.
  • Current Mood
    angry angry
Котэ1

Как начать книгу


s640x320
НАчать или НачАть?

Если не знаешь, с чего начать, начни с начала.

Синяя гусеница

  Я размышлял: все серьезные писатели заканчивают роман свадьбой. Гоголь был серьезный писатель, значит, должен кончить как все. И сказал учителю:   
       - Тарас женился на Бульбе!

       - Чтоо?
       - Тарас женился на Бульбе, – повторил я.

  Школьник Санька был не так уж и не прав. Хэппи энды я сам люблю. И любой падаван-автор, естественно, хочет, чтобы у вынянченных, пророщеных и заколосившихся героев все было хорошо.

   Ну ладно, по соображениям «проды» надо оставить немножко Мирового Зла в живых, с намеком, мол, не надо печалиться, все еще впереди...ну, ушастый, ну, эльф, погоди!

   Но вот как НАЧАТЬ свою скорбную повесть, как этак зафинтилить ее, чтоб читатель восхитился и проникся, и бросил все — бросился читать, читать и читать все ваши 8 (10, 15) томов про лилововолосую колдунью Элиавзору и прекрасного, но депрессивного вампира Кроуморлогаса? А.

  Для начала — назвать их покороче и неязыколомно. Но об этом уже писали. Я о начале. И о том, как его начинают.

а. По старинной, веками отшлифованной традиции. С долгого, упорного, восхитительно подробного (скиснуть с тоски) описания обстановки. Классики подтверждают. «В провинции Икс, в городке Игрек (география), стояла дивная летняя погода (метеорология), пели вороны (орнитология), закатное солнце (астрономия) заливало тихим незлым светом улицу, заросшую платанами (ботаника) по коей прогуливались юноша и дева, рука юноши лежала на тонком стане девушки (анатомия)...» и так далее, и так далее... в иномировом антураже это еще красивше можно слепить. И как вам — усталый всадник с двумя мечами, «вороной конь, тяжело переступая шипастыми подко...»

   Все мы немножко лошади, но некоторые юные авторы — особенно.

   Все эти потуги чудесно обстебали еще Ильф и Петров – уездный город N, с бесчисленными парикмахерскими и похоронными бюро...

   «Нимфа», тудыть ее в качель, она разве кисть дает?

   Автор, тудыть тебя в продукцию «Нимфы», может, хватит уже сосать вымена классиков, которые писали в иное время и для другой публики. Нет? Тем паче, когда все равно из многоглаголавших предтеч описание с мясом и выдирается. Ты уверен, что две страницы банальнейших природных красот завлекут читателя — нынче народ зубастый, а писателей даже слишком много, учти.

б. Можно начать с описания себя. То есть, тьфу ты, главгероя, пусть он будет ГГ. Да, «Я Маша, мне 15 лет, у меня серые глаза и русые косы... только если в девчачьих дневниках авторессы все же придерживались исторической правды, разве что «косами» именовали жалкие хвостики, а веснушки пропускали, в литературе можно завернуть куда круче к ветру, сравните: «Я Лайония, магичка 15 уровня, мне 150 лет (нет, Лен, впиши еще нолик, для солидности). И у меня талия в 50 см (да, иномирье именно сантиметром талии измеряет), грудь четвертого размера (а измеряла чем? Тарелкой? Тогда уж эротично: с ладонь эльфа, с ладонь огра, с ладонь велика...нет, это перебор), хризолитовые (ай, ладно, но звучит-то зыкински, сами найдут, я не помню) глаза и сиреневые клубы волос ниже пояса...» - с таким «персом» уже не стыдно показаться в фентези-тусовке всех этих дамочек-эльфофилок. И долгое-долгое, со спохватками и спотыканиями, описание своего альтер-(супер)-эго — в особенности предметов туалета героини. Мужчины обычно хвастают мускулатурой ГГ и познаниями айкидо, карате и других страшных слов.

  Детсад для суперменышей, право слово.

  Хотя классик и тут поспел: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой...»

  Но у него там вообще много хороших цитат, например:

«Яду мне, яду».

в. Действие. Совсем не худший вариант. И что-то этакое, увлекательное. «Раздался выстрел, и щекатурка обагрилась кровью». Только вот потом надо будет разворачивать фабулу, словно ковер, а то ведь читателю надо понять хотя бы, болеть ему за того, чья кровь, или за того, кто стрелял. Первый вариант жалостнее, второй брутальнее.

г. Диалог. Иногда и вполне. Если речь пойдет опять же, об интересном.

          – Вы сирота?

Увы, да. Моего отца загрызли тараканы, а мать с горя утопилась в бочке с мальвазией...

     И да, читатель уже заинтригован, уже сопит и бьет копытцем.

      Что мы можем принять к сведению, начиная труд?

      Писать КРАТКО и ИНТРИГУЮЩЕ.

      Плюньте на длинные, как товарняк, описания природы и мира. «В небе ясном заря догорала» было вполне достаточно, чтобы из белогвардейской песни сделать красноармейскую1 а потом петь ее семьдесят лет в кино и на пьянках.

      И на самовосхваления ГГ тоже плюньте. Слюной. Как плевали в эпоху классиков.

      Плюньте на технические сноски и ссылки – в низ страницы их, или вообще в конец книги. Про «фаутспатрон, это, значить, оружие против танков... то оружие называется фаустпатрон» – только если это дико интересно, коротко, и прямо, кровно связано с идущим далее художественным текстом.

       И уж точно не стоит начинать с трусливого поджимания авторского хвостика: «Знаете, я вот тут накропал... вы уж почитайте...» – стыдно, конечно, будто в сапог написал. На фиг такого авторишку. Помните.

      Вы – сказочник, бард, скальд. Колдун слова, ведьмак метафоры, маг сказуемых. Вам в ножки должны поклониться, раз вы им свою удивительную историю согласились рассказать.

      И налить большой рог браги. Дамам – сикра.

      И дать лучшее место за столом чертогов.

      Вы этого достойны. Должны быть достойны. Вы лезете читателю в душу.

      Иначе ссаными тряпками вас читатель погонит. И правильно.

      А наглость – второе счастье.

    1А вы как думали? «И смело мы в бой пойдем за Русь святую, и как один прольем кровь молодую» - именно так изначально, кровь прольем для победы, а отдающая идиотизмом строфа «и как один умрем в борьбе за ЭТО» вписана косорукими сочинителями позже. Еще в детстве я не мог понять — если все умрем, то враг победит, верно? Зачем вообще мы шли воевать, ась?

    • Current Mood
      busy
    Котэ1

    Упыри мои дорогие

    Долой разлагающее буржуазное влияние рассказов о "высших" вампирах, не для кровососов мы проливали кровь, а за светлое будущее...

    260px-Gun.pistole_small_mauzer

    Наум Заревой – осиновый кол в руке революции.

    Божий одуванчик

    Ночью

    Село Шишигово стояло среди пологих гор уж за сотню лет, но так и не стало особо сознательным местом. Кооперации там не завели, а комсомолец и вовсе был один ­– Вася Федулов, прозванный Васяня-Колокольный язык. Может, за то, что в октябре 17-го залез на крышу колоколенки и прицепил к кресту красное полотнище, а может, за любовь к громогласной агитации поселян за «новую, светлую трудовую жизню».

    Васяня был безобидный, доносов не писал, только что ругался по пьяни странными словесами вроде «пауки контрреволюции» и «экспроприаторы чертовы», и поселяне его терпели. А придет вечером – так и наливали.

    В тот недобрый июньский вечер вдовая солдатка Алена Васе не налила. Отправила прочь, сказав на прощанье «Иди уж, кавалерий, и так улица смеесси!» Обида ранила и страждущую самогона глотку, и жаждавшее Алениной любви сердце комсомольца. Он побрел в темноту, не особо разбирая дороги.

    Не дивно, что ноги понесли его дорогой не самой короткой – мимо кладбища в низине, вдоль щербатого заборчика. Провалы в нем напоминали выпавшие зубы, а в глубине, в лунном рассеянном отблеске раскидывали руки гнилые кресты.

    Деревья обступали вытоптанную тропу, высовывали кудлатые головы из-за заостренных штакетин забора. Штакетины эти походили на колья, воткнутые против неведомой нечисти.

    Васяня, трезвый и несчастный, взбивал пыль залатанными солдатскими ботинками, стараясь не оглядываться. Оглянуться тянуло – но он категорически не желал поддаться поповским страхам. Все его деревенское детство смотрело сейчас голодными провалами глазниц из-за кладбищенского заборчика. Страшные сказки матери, ночной шепот старшего брата, погибшего в двадцать лет под Мукденом, охи и причитания деревенских бабок над покойником – страшным, раздутым, синюшным утопленником, в котором перепуганный Васятка не мог и не хотел узнавать пьющего, но доброго отца.

    Васяня давно выбросил нательный крест, и даже имя хотел сменить на Маэлия, например, в честь Маркса, Энгельса, Ленина. Теперь вот сменит – теперь все равно, Алена пусть посмеется с деревенскими. Теперь можно и в омут… нет, омут лучше не вспоминать, опять всплывает в памяти белесое, безглазое, объеденное раками то, что было родным лицом…

    Комсомолец негромко запел «Вставай, проклятьем заклейменный», и успел дойти до «это есть наш последний», когда краем глаза уловил темное движение за забором.

    Теперь уже прямо за светлыми в темноте дощечками, чуть впереди, шелохнулась бесформенная груда. Звук, тихий, похожий на скулеж животного, или на скрип отходящей доски – честный гвоздь из деревенской кузни словно пытался не пустить наружу что-то вовсе уже не человеческое.

    Василий дрогнул, холодная игла страха уколола в живот. Замолчал и постарался укорить шаг, миновать проклятое место. И луна, стервь, назло, скрылась за дырявым облачком, и старая береза свесила здесь над тропой неопрятные космы.

    Собака! Ну конечно, залезла бродячая псина, может, еду на могиле оставили… ведь недавно в деревне преста… нет, поповские словечки брось, шалишь. Тело перешло в неживую материю. Так. И нечего трястись. Атеисту и материалисту стыдно, а не страшно. Вот и береза остается позади, вот и…

    На плечи ему рухнула холодная, вялая тяжесть, обхватила руками, кривые когти вспороли рубаху на плечах и добрались до тела. Вася всхрипнул, обезголосив. Ужас предсмертной минуты и тоска по молодой, едва начатой жизни рванули его прочь, подбросили, но неживая и хищная туша неотрывно повисла на спине. Нос парню забил дух разложения, когтистая лапа вцепилась в волосы, с неотвратимой силой отогнула голову вбок, к плечу. Острые клыки прошили тонкую потную кожу и пронзили сонную артерию.

    Чмоканья уже никто из живых не услышал.

    Явление 1

    в котором трещит вишневый мотоциклет

    Товарищ Коркин, начгубчека, сидел у открытого окна в кабинете и тряпочкой шлифовал эфес почетной революционной шашки. Латунный эфес блистал золотыми зайчиками, но начгуб все равно не успокаивался. Его душу терзал не зеленый налет эфеса. Терзал материалистический труп единственного в недалеком селе Шишигове комсомольца. Парня шебутного, немного политически незрелого, но твердого, правильного товарища.

    За окном кривоногий, рябоватый чекист Мартынов выводил свою гнедую кобылу, что-то ей приговаривал нежно. Кобыла лоснилась на солнце, и в который раз Коркин заподозрил, что потаскивает для любимицы овес хитрован Мартынов из кладовой, ох, потаскивает…

    Думать про обескровленного парня, у которого выкачали (высосали? бред!) жизнь не иначе как через ранки на горле, в такой день ну совсем же не хотелось. Ну а если враги? Если заговор? Шпионаж? Кого к стенке поставят, раз проворонил? И правильно поставят. И за дело. Знать бы, что с этим делом поделать… Коркин вздохнул и зажал шашку меж обтянутых зеленой диагональю бриджей колен. Про маленький морг в соседнем домике и ледник в его подвале думать все равно было гадко.

    Кобыла вскинула точеную узкую голову и Мартынов еле успел повиснуть на поводе. Потому что у ворот все громче трещал и палил какой-то дурной мотор. Механическое несчастье выдало особо громкую пулеметную очередь, и под окна губчека явился вишневый английский мотоциклет БСА с бравым седоком. Седоком, одетым по-военному и у бедра слева оснащенным несомненно маузеровской кобурой-колодкой, а значит, не на блины прибывшим.

    Откуда-то вспомнились начгубу строчки «Вот приехали власти, тошнехонько…» и радостный июньский полдень показался ему издевательством небесного палача над приговоренным.

    Бросалось в глаза перво-наперво невиданное вишневое диво на двух узких, больших, с паутиной спиц колесах в каучуковых светло-серых шинах. Мотоцикл за седлом обременяли переметные кожаные сумы, изрядно раздутые, а на багажнике веревка удерживала жестяную флягу, с горючим, надо полагать. Но и седок привлекал внимание. Невысокий, хотя и не коротышка, он казался еще ниже из-за ширины плеч и здоровенных рук. Выцветшая фуражка с очками-консервами на тулье и исцарапанным козырьком. Светлые выгоревшие волосы под нею, коротко, по-армейски стриженные, и маленькие загнутые усы. Скуластое, не лишенное приятности лицо с белым росчерком шрама слева на упрямой челюсти. Голубые небольшие глаза глядели прохладно, без приятельственности, на окружающий мир. Защитная гимнастерка, малиновые кавалерийские бриджи с кожаными леями и высокие сапоги мягкой черной юфти со следами ремешков от шпор. В лапищах приезжего руль мотоцикла казался совсем хрупким, почти игрушечным. Маузер в деревянной колодке висел на широком коричневом ремне с крупной узорчатой пряжкой, по виду золоченой, идеально точно расположенной по центру впалого живота незваного гостя.

    Неспешным с виду, но быстрым шагом, чуть волоча правую ногу, приезжий обошел злого Мартынова с дрожащей, испуганной кобылой, и постучал к начгубу.

    Товарищ Коркин набрал в грудь воздуху, мотнул головой и сказал:

    Входите! – ухватив и растоптав мелькнувшую мысль, что перед смертью не надышишься.

    Пришелец прикрыл за собой дверь и сказал:

    Товарищ Коркин, Наум Заревой прибыл по особому поручению, взять на себя дело об убитом комсомольце из Шишигово. От вас содействие и сведения. Прошу.

    Достал из нагрудного кармана и протянул бумаги. Военная кость, явно.

    Начгуб развернул листы с чувством внезапного просветления – неужели этот всадник явился не по его душу, а наоборот, спасти его от комсомольского душегубства?

    Прочел мандаты, поглядел на подписи и печати. Потом на Наума. Тот смотрел серьезно, без насмешки. Потом снова подписи и печати. По старорежимной, вытравленной привычке начгубу, в прошлом артиллерийскому подпоручику, захотелось встать, вытянуться во фрунт и отдать честь. Тьфу ты, холера!

    Здравствуйте, товарищ Заревой, готов, готов оказать всяческое содействие! И карты шляхов имеются, и бумаги…

    Позвольте взглянуть на тело, – сказал Заревой,– оно должно быть у вас. Безотлагательно.

    Конечно, конечно… – начгуб открыл перед желанным гостем дверь и взял того под локоток – вон там у нас морг, идемте. Только вы с дороги, голод…

    Ничего, – прервал Заревой, – сначала дела.

    Правильно! – готовно согласился начгуб.

    Мартынов уже увел лошадь. По пути приезжий прихватил из сумки мотоциклета какой-то некрупный сверточек.

    Глядя в защитную диагоналевую спину товарища Коркина, Наум спросил:

    Закурить не желаете?

    Вопрос от такого высокого лица удивил и обрадовал начгуба, хотя странного в нем, в общем, ничего не было. Он повернулся: грозный гость протягивал украшенный яшмой золотой портсигарчик с непривычными зеленовато-бурыми сигарками.

    Особые, японские. Боевой трофей. Угощайтесь.

    Не без душевного сомнения, но не колеблясь, привычный к горлодеру начгуб взял одну восточную редкость. Заревой чиркнул зажигалкой из винтовочной гильзы.

    Поглядел, как после первой затяжки стекленеют глаза начгуба, как тот застывает посреди двора неподвижно и бесчувственно. Ладно, покейфует пока, не помрет.

    И Наум открыл облупленную белую дверь морга.

    К тяжелому мертвецкому запаху Заревой, казалось, остался равнодушен. Из маленького окошечка под потолком солнечный свет падал на деревянные нары, из-под которых уже вытекали на бурые крашеные доски пола ручейки подтаявшего льда. На нарах лежал голый мертвец. Белый, какими даже мертвецы не бывают, отметил Наум. Любоваться приоткрытыми мертвыми глазами и оскалом зубов Наум долго не стал. Вздохнул и развернул свой сверток. Молот-киянка с деревянным бойком и три остро заточенных колышка в две пяди длиной. Заревой потрогал подушечкой указательного пальца острия, выбирая самый отточенный.

    Приставил к мраморной плоти над сердцем, пробормотал: «Ну, прости, парень, тебе же лучше!» и ударил.

    Труп скорчило, когда острие вошло в кожу. Пальцы с синюшными ногтями заскребли по доскам нар, голова задергалась, из перекошенного рта вырвались хриплые, невнятные звуки. А Наум все бил и бил, навалившись на кол. Кровь не текла, но тело, содрогнувшись еще несколько раз, затихло. Сменяя бледность, побежала по лицу и груди восковая покойницкая желтизна. Черная щель рта выплюнула что-то вроде «нем-не-на…» и все кончилось.

    Наум вытер лоб, завернул инструменты и вышел на двор, хромая больше обычного. Там он хлопнул по плечу все еще стоящего столбом чекиста. Тот захлопал глазами, не соображая, где он и что с ним.

    Перегрелись, товарищ начгуб, на солнышке! – ласковым голосом сказал Заревой. – Осмотр я закончил, можно хоронить. Идемте, хоть перекусим, я все ж с дороги.

    Начгуб, совсем успокоившийся и повеселевший, хрупнул малосольным огурчиком из глиняной мисы. Наум принимал, не чинясь, как должно, но видимо не пьянел. Начгуб продолжал разговор:

    Ну, он и лежит… Так этого парнишку, покойного, я сразу почти вспомнил. Он нас с месяц назад очень выручил. Появилась в округе банда, небольшая, сабель десять. И так они, сволочи, ловко тут крутились, что не иначе кто-то в банде был из местных, знал округу до пяточки. Пяток обозов уже пограбили, мужиков клинками посекли, сучары. Ни и раз вечером прискакал этот парень, рассказал, что видел оружных на конях возле его деревни… Ши… Шишиговка, что ли. Мы туда, засаду на тропе, где он указал. Ну и покрошили их всех – у нас ручной Шош был с собой да пятнадцать карабинов. Показал им наш Шош шиш с перцем! Так никого и не оставили на развод – команды живых брать не было.

    Ага. Правильно положили, за заслуги, – поддакнул гость, и спросил: – а похоронили бандитов где?

    Да там же, – чуть удивившись, сказал товарищ Коркин. – Еще им чего, с воинскими почестями, сукам? У дороги овраг подкопали, скидали и зарыли. Оружия взяли, и даже пяток ручных бомб нашли. Хорошо, они понять не успели, откуда их и сколько нас… а то б устроили парижскую коммуну с фейерверком…

    На следующее утро уполномоченный на серьезные дела выкатил из сарая мотоцикл, поглядел на ненужный никому узкий, некрашеный, заколоченный уже гроб на телеге. Из родни у комсомольца Васяни осталась только обезножившая полоумная старуха-мать, и начгуб приказал похоронить парня силами чека после полудня, с почестями, на краю площади, как павшего борца за власть трудящихся.

    Наум даванул пяткой стартер, вишневый стальной конь зачихал, затрясся, затрещал. Пылью с первыми дождевыми каплями швырнуло в лицо Заревому – на пути собиралась летняя гроза, небо заволакивали беременные лиловые тучи. Наум чертыхнулся, оттолкнулся давно нечищеным сапогом и погнал мотоциклет в ворота губчека. Теперь в Шишигове ему предстояло самое главное.

    Явление 2

    в котором тревожат вечный покой

    Село затаилось, не зная, что за беда постигла Васяню и не ведая, что же теперь за это будет. И кому?

    Поп Авдей хотел было сказать о Божьем наказании в проповеди, но поглядел на лица прихожан и мысленно махнул десницей. Напугать их больше нынешнего и не вышло бы. Отпевать комсомольца и атеиста было вроде как не положено, но для успокоения совести прошлым вечером поп прочел таки положенное из Псалтыри. Все же когда-то он сам пацаненка Васю крестил в истертой медной купели и подавал мокрого писклю на руки отцу с матерью.

    После обедни церковная паперть перед беленым храмом стала свидетелем явления если не нечистой, то нечестивой силы точно. С треском, от которого в истерике залились дворовые шавки, к высоким церковным дверям подкатил самодвижущийся двухколесный бес вишневого цвета, на котором восседал явный представитель новой безбожной власти.

    В привычной для деревенских полувоенной одежде – отличии новых хозяев страны, в необычных выпуклых очках на ремешке, со здоровенным маузером. Если марку мотоцикла назвать не смог бы никто из деревенских, то уж в марках оружия люд того смутного времени разбирался отлично.

    «Комиссар приехал! Горюшко!» - неслышно пронеслось по прихожанам. А страшный комиссар поставил свой навьюченный агрегат на подпорку и направился прямо к батюшке. Вместо «здравствуйте» сказал:

    Разговор есть. Да не трясись ты, преосвященство, не расстреляю! Отойдем…

    Он о чем-то недолго поговорил со священником, и закончил странной фразой

    Уважь, будь человеком, долгогривый.

    Сел на мотоциклет, завел, затарахтел и уехал.

    Отец Авдей, как ни странно, после разговора с комиссаром испуганным не выглядел, а скорее сделался печален.

    Вскоре по деревне пошел невеликий крестный ход. Поп Авдей тщательно обрызгивал кропилом заборы, а в конце маленькой процессии горбатая старушка-клирошанка сыпала из мешочка что-то белое, по виду – обыкновеннейшую соль.

    Наум остановил мотоциклет у кладбищенского забора. В том месте, где, как и обещал начгубчека, на коре белела свежая затесь.

    На несильно вытоптанной тропинке, конечно, не осталось следов тела. И крови не было ни капли. Заревой присел, ощупал, как слепец, пятачок под старой березой и выудил из редкой травы бумажный клочок с парой печатных старославянских букв.

    Ага, ты ж падла! – с явным удовлетворением в голосе произнес Наум, и пробормотал что-то вроде: «я ж знаю, вы ж сперва к самым близким идете, твари…»

    Потом он отвязал от рамы мотоцикла захваченную в деревне штыковую лопату и достал из сумки еще кое-что. Махнул через провал в заборе и исчез среди трухлявого бурелома крестов.

    Свежую могилу новопреставившейся старушки Наум отыскал бы и без разговора с попом. Плохо обтесанный крест до виска Заревому и рыхлая, незаросшая земля.

    На имя и фамилию, написанную черной краской на перекладине креста, Наум не взглянул. Поглядел на небо – солнце слегка порозовело, но еще висело в локте над холмистым горизонтом. Хилые облачка не обещали дождя и завтра. Расстегнул ремень, положил рядом, глянув, чтобы кобура лежала доступно, скинул гимнастерку, сел на корточки, соединил ладони ковшиком к груди и выдул из носа звук вроде «оммм…»

    Тело у странного комиссара оказалось незагорелое, мускулистое, со светлым редким волосом по груди, в рельефных квадратиках на торсе. На шее висел… нательный крестик на веревочном гайтане, а рядом крохотный бурый мешочек, похоже, кожаный. Левое плечо украшала замысловатая цветная татуировка, похожая на лабиринт, кое-где тело метили шрамы, но самый большой и жуткий, скверно заросший, змеей бугрился от правого соска вправо-вниз, через ребра и до середины спины.

    Вскочив, Наум с хэканьем вывернул из земли крест, бросил прочь, и после такого кощунства выдернул из земли лопату. Работал он как хорошая землеройная машина – чернозем так и летел из могилы. Земля должна бы подсохнуть с похорон, но оставалась влажной и свежей на вид.

    Вот он опустил лопату, нагнулся и достал что-то из-под штыка. Клок седых волос. Осмотрел, понюхал зачем-то с брезгливостью и заработал дальше.

    Лопата стукнула в дощатый неструганый гроб. Обкопав кругом, Наум засунул за пояс киянку и пару колышков и заработал лопатой, сдирая крышку. Та отошла без сопротивления – гвозди из нее торчали уже гнутыми и бесполезными.

    Запах волной окатил Наума, но то не был обычный дух разлагающейся плоти. Воняло из гроба, как воняет из клетки хищника.

    И не усыхающий труп старушки со сложенными под погребальным покровом лапками лежал там. Серокожее, седое, патлатое, оскаленное существо с длинными клыками словно следило за Наумом приоткрытыми желто-зелеными глазами. Скрюченные руки переплетены на груди, над вздутым животом. На серых губах и разорванной кофте запеклась кровь, желтовато-белые длиннейшие ногти-когти, тоже испачканы красно-бурым. Под ногтями и в волосах чернели свежие комья могильной земли.

    Наум плюнул в гроб.

    Отдрыгалась, старая? – сказал он твари, – успела таки напоследок насосаться… ну, закуску я тебе счас обеспечу…

    Приставив кол между руками существа, Наум поднял свой молот. Что-то вроде животного страха мелькнуло в желтых щелках век. То, чем стала старуха, зашипело едва слышно, шевельнуло губами.

    Заревой опустил киянку. Кол вошел легко, из-под деревяшки хлынула кровь, густая, темно-бордовая, застоялая, но не свернувшаяся в утробе упырихи. Ногтистые лапы дернулись, тут же расцепились и безвредно упали. Клыки с явственным скрежетом сжались, один сломался от нечеловеческого усилия.

    Парой ударов Наум загнал кол по маковку. Вытер лоб – и с отвращением увидел свои пальцы в краденой крови.

    Сука! – Заревой взял с бровки могилы лопату, выпрямился и точным размашистым ударом отрубил старухе голову. Выпрыгнул из могилы – кровь хлынула в гроб потоком, грозя выплеснуть и залить сапоги. Откуда ее столько нашлось в комсомольском теле…

    Выбравшись из могилы, Заревой воткнул лопату в нарытую землю, счищая кровавый налет. Смачно плюнул в глубину еще раз. Труп уже оседал, чернел, расползался на глазах. Наум принялся забрасывать могилу.

    Когда он вернул на место крест, солнце готовилось коснуться дальнего холма.

    Худо! – сказал себе Наум, ловя глазом розовые закатные лучи, одеваясь и подпоясываясь. – Но и бросать до завтра нельзя. Тут чем дольше, тем хуже. Ведь вылезет, вылезет, подлюка…

    Он бросил лопату к забору и перебрался на ту сторону. Мотоциклет ждал в целости, единственный надежный и верный друг. Завелся мотор сразу, и машина с седоком в облаке пыли и выхлопа понеслась на окраину деревни, к последней цели.

    Явление 3

    в котором конец – делу венец

    Оранжевая полоса догорала над западом, когда вишневый мотоцикл подкатил к избе с заколоченной накрест досками дверью. Ставни маленьких окон тоже закрыли и заперли железными полосами соседи, провожавшие старуху в последний, как они думали, путь.

    Тут что с солнцем, что без солнца, с такими-то засраными окнами без толку, – сказал по привычке вслух Наум, остановив мотоцикл и оглядывая двор.

    Прошелся к пустому ветхому курятничку. Заглянул внутрь, потом поглядел на порубленную колоду у входа. Поднял у колоды топор с побуревшим лезвием и поморщился – у стены курятника валялось изрядно куриных голов, облепленных червями. Кто-то извел все птичье население быстро и подчистую. Не для поминок же их столько наколотили?

    Из сумки мотоциклета Заревой извлек жестяную коробку с ладонь, вроде сигарницы. Выудил оттуда обойму 7,63 к маузеру. Пули в патронах отсвечивали необычным блеском. Патроны из своего оружия вытряхнул и небрежно сунул в карман брюк, новые бережно зарядил и щелкнул курком, проверяя.

    От рамы отвязал примерно двухаршинный кусок погубленной без жалости осинки с обрубленными ветвями и грубо заостренным комлем. Найденным в бездонной переметной суме бинтом обмотал ее у острия. Полил из баклаги с багажника горючкой и чиркнул своей солдатской зажигалкой. Пламя вскинулось яркое, почти не коптящее. Топором Наум отворотил доски и открыл скрипучую дверь. Переложил кол с факелом в левую руку, а правой достал маузер.

    В сенях не нашлось ничего интересного, кроме разве что старого хомута на стене – видно, были в хозяйстве и лучшие времена, с хозяином и своей лошадью…

    Вторая дверь не заперта, да и от кого. Из маленького тупичка с вязаным половиком вели два темных дверных проема. Сперва Заревой сунул факел в один, другой – ничего, и вошел в правый.

    Маленькая, чистенькая комната в половичках, с роскошью – городской кроватью при шишечках, заправленной пестрым одеялом. Окно тщательно завешено. В углу полочка с иконами – иконы оказались ликами повернуты к стене. Наум хмыкнул, озираясь. На простеньком облупленном комодике при кровати две фотографии в рамках. Большая, кабинетная, в трещинках возраста: семейная. Бородатый мужчина в поддевке, в полосатых парадных брюках и смазных сапогах выпрямился за венским стулом, на стуле сидит миловидная женщина в опрятном сером платье, в платочке, при ней стоит темноволосый хорошенький мальчик в вышитой рубашке, новых плисовых штанах и лаковых сапожках - франтик.

    На втором фото, на вид гораздо новее, по пояс снят красивый молодой человек с темными усиками, в форме поручика. Новенькие погоны еще топорщатся, фуражка лихо сдвинута, улыбка пухлых губ приоткрывает белые зубы, темные глаза словно следят за зрителем.

    Наум тронул фотографию тонким стволом маузера.

    Ну, вот ты каков был. Теперь все понятно. Приполз к матери стреляный, а еще не перекинувшись до конца, иначе не совладал бы с собой, сразу высосал. А она-то… от дура старая…

    Молодой красавец промолчал, конечно. Но в глубине дома вроде бы ворохнулось.

    Наум перешел во вторую комнату, побольше, с печью и тоже – наглухо занавешенными окошками.

    Факел отбрасывал по углам кривляющиеся тени. Нехитрая мебель по стенам Наума не заинтересовала. У печи возле зольника стояла большая миска, Заревой глянул: стенки покрывал толстый кровяной налет. Посреди пола валялась свеча – факел высветил тусклое кольцо, тронутое ржой, щели хорошо подогнанного подпольного люка. Наум опустил факел: у крышки подпола темнело несколько пятен.

    Кормила, значит, родного упыря. Дуры все бабы и есть, – заключил Заревой, – разве ж ему, живоглоту, куриной крови хватит? Вот и…

    Прислонил факел к печи и рывком откинул крышку, сжимая маузер. Оттуда пахнуло тяжко, смрадно.

    Добротная наклонная лестница вела вниз.

    Наум выдохнул, прошептал что-то, взял факел и просунул в люк.

    Никого.

    Большие бочки с чем-то подтухшим стояли по земляным стенам подпола. Наум спрыгнул со ступеньки, крутанулся по всем правилам боевого искусства, выписывая пламенем восьмерки.

    Ну?!

    Позади лестницы сверкнули зеленые мертвые огни, смердящее чудовище прыгнуло, отбив факел когтями, но трижды рявкнул маузер, и давно уже мертвый враг рухнул с хриплым воем. Выровняв прицел, еще дважды выстрелил Наум упырю в голову и пылающим колом пригвоздил сквозь грудь к земляному полу.

    Пламя зашипело, но не погасло – занялись лохмотья на теле убитого во второй и последний раз.

    Человек вытер испарину со лба, втянул ноздрями смрад разложения и кислость бездымного пороха.

    Пред ним, как жук на булавке, еще подрагивал серый, клыкастый, бескровный труп. Над ощеренным ртом с торчащими белыми костяными шильями топорщились черные усики. Остатки гимнастерки, синих бриджей и добротные кожаные сапоги делали это чем-то похожим на карикатуру: белого офицера-кровопийцу с памятного агитплаката. Да только карикатуры не воняют падалью и не скребут землю когтями, оставляя глубокие борозды.

    Старый, – сказал Наум охрипшим голосом, щелкая зажигалкой. – Недолго тебе, падаль, корячиться. В землю уходи.

    И точно, серая плоть уже пошла черными пятнами, глаза сделались стеклянными и провалились куда-то в гнилой череп. Кожа твари расползалась на глазах, черная жижа быстро впитывалась в землю. Огонь на колу зашипел и стал угасать. Зловоние становилось нестерпимым и Наум, сунув в колодку разряженный маузер, поднялся наверх. Захлопнул крышку подпола и затащил на нее струганный стол от окна.

    Сказал, отдышавшись:

    Спалить бы это блядство-гнидство. Да горючку жалко…

    Дверь дома он заколотил оторванными досками как раньше, накрест, но теперь уже только из добросовестности, а не предосторожности. Зарядил маузер обычными патронами на человека, без драгоценных серебряных пуль.

    Мотоциклет зафыркал, застрелял глушителем, отбросил на дорогу пучок света от яркой электрической фары. Рванулся и унес Наума Заревого прочь от проклятого дома.

    У телеграфа губернского города с вишневого мотоциклета спрыгнул усатый комиссар в военном, с маузером на боку. Поглядел на золотое солнышко, слегка улыбаясь. Прошел внутрь, немного напугав смуглую барышню-телеграфистку. Улыбнулся и ей одобрительно, попросил отбить депешу в Москву, а ему выдать почтовый конверт.

    В депеше стояло два слова: «Заря взошла».

    Если бы кто-то заглянул через плечо усталого человека, с трудом карябающего скверным почтовым пером, в начале письма он прочел бы:

    «Уважаемый товарищ Глеб! Все благополучно, продолжаю работу».

    Дальше шла тарабарщина из букв и цифр, и только в конце стояло несколько нормальных фраз:

    «Всегда буду помнить наш с вами прощальный разговор и ваши слова: любая шевелящаяся еще нечисть не только льет воду на мельницы дремучего поповства в людском сознании, но является злейшим врагом народной власти трудящихся и подлежит тотальному, жесточайшему искоренению на всей территории Советского государства. И задача ваша будет выполнена без малейших колебаний и слабости с моей стороны.

    Передавайте привет нашим и восточным товарищам. Да здравствует наша молодая республика!

    Искренне ваш

    Н. Заревой»

    Запечатав конверт, после столичного адреса он приписал: «Тов. Г. Б. лично в руки» и, чуть прихрамывая, пошел к почтовому ящику.


    Котэ1

    Упырь и Соввласть

    614k5


    Хромой упырь

    Я видел множество взломанных

    склепов на старинных кладбищах города…

    С. Рязанцев «Философия смерти»

    Пыльным, жарким, желтым вечером августа года 1919-го Касьян Митрофанов, уроженец Курской губернии, проснулся от стука в оконницу – и стучали так, что сторож живо поднялся, поминая святых апостолов и крестясь: окрик «Выходи, контра, чека пришла!» пронял старика до холодного пота.

    У дверей кладбищенской сторожки – покосившейся и подслеповатой, стояли трое, и вид их душевного покоя старику не вернул. В полувоенном, высоких сапогах, обвешанные оружием, буро загорелые и с волчьими глазами.

    Главный, по всему, в хромовой куртке, синих бриджах с кожаной середкой и при шпорах, вытирал пот на бритой блестящей голове, снявши фуражку с красной тряпицей наискось по околышу. Кобура-колодка, похожая на крошечный рояль, являла коричневую округлую ручку маузера. Касьян дрогнул и помыслил, не бухнуться ли на колени.

    Старший сказал, не дав старику времени на этот бесполезный поступок:

    Ты, что ль, сторож здеся?

    Я, шишнадцать лет уже я…

    Слух пошел, тут у вас года три назад князя Богушова закопали вместе с ценностями?

    Так. – Касьян слегка успокоился: не за ним. Еще б знать, как титуловать нынешних господ… а не пристрелят ли за «ваше благородие» – Так, истинно так. Хромого князя кто ж не знал. Боялися его все. Я сам похороны видал. Тока не зарыли его, тута в склепе положили, да…а про какие ценности – ничего не ведаю, ваше… - старик закусил язык.

    Мы в его усадьбе после экс-про-при-ации, - с запинкой выговорил другой, повыше и белобрысый, - ни черта не нашли. Всё перерыли. Здесь они все, не иначе. Старый хрен с собой на тот свет утащил.

    Ты поповские сказки брось! – одернул старший, - Тот свет вспомнил, отец дьякон. Утащил, знач, с того света вытрясем… веди, дед, к могиле. Да, лом есть? Не забудь...

    Низкий, серокаменный, квадратный в плане склеп с чугунной дверцей. По углам плачущие женские фигуры в каменных хитонах заламывали кукольные руки. Командир показал на дверь с отверстием замочной скважины:

    Ломай, ребята! И ты, дед, помогай! Навались!

    Толстая, почти квадратная дверца не желала уступать. Гулко застучал лом, но и сменяясь, они справились с массивным внутренним замком только к темноте. Касьян, отстраненный от работы за слабосильностью, только крестился и всхлипывал: «грех-то какой, грех, ос-поди…»

    Первые звезды засветились в густеющей синеве, когда упрямая дверь крякнула и отошла.

    Начальник нахлобучил фуражку на лысину, огляделся, достал фонарик и приказал:

    Митрий, бери фонарь, ты первым, Лексей, лом возьми, пригодится…

    Без видимого удовольствия, но оба послушались. Белобрысый Митрий протиснулся в низкий темный проем, и скоро оттуда донеслось:

    Тута гроб в середине… здоровый. Ах ты, черт, да на крышке крест прибит пудовый, не иначе, серебряный?!

    Вождь гробокопателей оглядел сторожа странным взглядом, словно прикидывал что-то, потом махнул рукой и сказал:

    А ты чеши отсюда, седая жопа! И чтоб никому ни полслова, а не то…. Понял? Вали!

    И, пригнувшись, шагнул в склеп.

    Пять следующих лет Касьян не встречал у себя властей. Но в сентябре у ворот хрипло закаркала беда в облике серого «Фиата» с откинутым верхом.

    В машине сидели пять человек, товарищи со специфически пронизывающим взглядом, хотя и без фуражек и малиновых петлиц. Возглавлял комиссию по извлечению ценностей еще молодой человек с усиками, в полувоенном френче, и с глазами юркими, как черные тараканы.

    Дряхлеющая Касьянова спина едва не согнулась сама по себе в поясном поклоне. Тараканоглазый сказал:

    Будете понятым при изъятии ценностей. У нас есть список богатых захоронений, начнем с этого конца. Рабочие сейчас будут.

    Какая бы нечистая сила ни вела комиссию, но первым они выбрали склеп князя Богушова, заметный издалека.

    Сторож стоял поодаль, и когда рабочие неожиданно легко открыли чугунную дверцу, закрестился и зашептал молитву. Борис Иваныч, как уважительно обращались к товарищу с усиками, включил фонарь и сунулся вовнутрь. Охнул и отпрянул с искаженной физиономией. Замахал руками, заговорил что-то быстро и сбивчиво. Остальные товарищи по одному заглядывали и отшатывались, кто-то схватился за сердце.

    Через несколько часов арестованный Касьян сидел в сторожке на кровати, а за столом перед ним расположился молодой, кудрявый следователь с бумагами и при браунинге. Рыцарь правосудия с брезгливостью наблюдал за трясущейся челюстью старика и медленно переворачивал страницы…

    Та-ак, гражданин Митрофанов… а вот и картина, которую мы с недоумением обнаружили в склепе на подчиненной вам территории… я ее опишу, с вашего позволения.

    Ответа он не дождался, продолжал:

    Помещение… высотой… ага, вот.

    Труп №1, почти скелетированный, лежит на правом боку, череп размозжен тупым тяжелым предметом. Рядом карабин системы Манлихер с расколотым прикладом… без признаков стрельбы… Остатки одежды военного образца, гимнастерка, бриджи, ботинки с обмотками… руки подняты к голове, фаланги пальцев переломаны сильным ударом и частично вбиты в остатки черепа… это, значит, первый…

    Труп №2. Полусидит у дальней от входа стены, одежда примерно такая же, вместо обмоток кирзовые сапоги, на черепе хорошо сохранившиеся белокурые волосы… в руке зажат револьвер Наган, солдатского образца, из семи патронов три стреляные, в стволе следы порохового нагара.

    Странная вещь: в отличие от первого, здесь состояние трупа скорее мумифицированное, кожные покровы сохранились хорошо, но усохли. Признаков насильственной смерти нет, из повреждений – на шее спереди-слева две глубокие ранки… и никаких следов запекшейся крови в ранах и на коже по краям…нелепо.

    На полу прямо перед дубовым, с серебряными украшениями, гробом, найден пистолет системы Маузер, образца 1912 года, с семью патронами в магазине, в стволе застарелый нагар, рядом три стреляных гильзы калибра 7,63… дарственная надпись «От начдива Пятой Пролетарской кавдивизии за беспощадность к контрреволюции, 1918 г.»

    А в закрытом и запертом на винтовой запор гробу обнаружен номер третий….

    (Старик на постели съежился и закрыл глаза).

    номер три. Сохранился сравнительно хорошо… …на спине, одет в кожаную куртку… клочья ткани синего цвета, сапоги хромовые со шпорами… на поясе маузеровская кобура-приклад… и еще деталь, изнутри крышка гроба исцарапана, а на днище и боковинах внутри, возле ног трупа, в дереве глубокие выщерблины, которые могли быть оставлены шпорами… а раз признаков насилия на теле нет, так что выходит? А?

    Тут следователь ахнул кулаком по столу, едва не проломив столешню:

    А то, что живьем его туда затолкали! Ясно?! Ну, будешь говорить? Кто там был? Ну, не ты их убил, не справился бы, дак кого покрываешь, зараза?! Банду?

    Старик заплакал и заговорил тихо, как на исповеди в церкви.

    Отпущенный домой, он сразу же, придя, повалился на колени перед иконами, прося прощения за свое участие в кощунстве, и молился, пока не стемнело, и пока не услыхал стрельбу.

    Сначала выстрел, потом еще несколько… человечий оборванный крик, и ответный вой, не собачий, не волчий, а такой, от какого седые волосы у него зашевелились. Сторож метнулся к двери и запер ее на все засовы, какие были, да еще скамьей припер.

    Сколько прошло, он не считал, шепча «Богородице, дево…», но за дверью скрипнуло, через щели пополз сырой запах – удушье погреба и падали. Кто-то постучал, тихо, словно примериваясь – старик запел молитву громче, собрав силы. И кто бы там ни был, но он тяжело шагнул с крыльца прочь, шаркая, и заскрипел ступеньками.

    Когда рассвело, и бессонная ночь растаяла, к крыльцу и от него прочь вели следы.

    В сухую, жесткую почву, давно заждавшуюся дождя, они уходили на пядь, будто сама земля прошедшего не держала… а левую ногу он явственно приволакивал.

    27. 04. 2007.

    Котэ1

    психоанализ и кошка - кто кого

    А вот чего бы подбросить в печку...
    syn_J_for_Jaguar_Man_95

    Психоанализ и кошка

    – Наш страх – это мы сами. Измените себя, Этьен, и ваш страх убежит быстрее кошки от мастиффа.

    Психоаналитик сделал крохотный глоточек чаю и отставил голубую мейсенскую чашечку. Пригладил бородку а-ля Фрейд, уютно полулежа в кресле. С удовольствием оглядел свое ладное подтянутое тело в коричневой «тройке», переложил ногу на ногу – блеснули черные лаковые туфли. Пошевелил длинными пальцами, словно готовился играть на струнах души. И произнес:

    – Но, значит, сны не прекращаются? Слушайте, мсье Арвиль, а вы в юности не увлекались всякими модными индейскими поветриями? Пейотль, дон Хуан, люди-ягуары? Нет… или просто не помните?

    Молодой человек в кресле напротив казался типичным клерком. Темно-синий однобортный костюм хорошей шерсти, белая рубашка, темный галстук в косую бордовую полоску. Симпатичный, круглолицый, блондин, голубые честные глаза. Совершенно ничего экзотически-демонического. Хоть пиши с него плакат «опора страны – неподкупный бухгалтер». Но аналитик знал, как обманчива внешность. Самая очаровательная его пациентка чуть не разделала свою парализованную мать кухонным ножом.

    Этьен помотал головой, взлохматил волосы. Похоже, и тут помощи не будет. Небеса всемогущие, опять сегодня ворочаться, боясь заснуть. Может, сходить к кюре? Дожил, агностик…

    Он обвел взглядом сдержанно роскошную гостиную. Картины, гравюры, шторы пунцового бархата. Кушетка зеленой кожи, на которой он уже не раз побывал. Неприятно царапнули по напряженным нервам золоченые львиные лапы, переходящие в спиральную ногу столика, с него седогривый эскулап снова взял чашечку. Чаю пациентам он, кстати, не предлагал.

    Аналитик продолжал говорить:

    – … возможно, и даже весьма вероятно, что ваше превращение в хищника во сне, которое так вас пугает реализмом, всего лишь ваше тщательно подавляемое либидо. Строгий контролирующий отец, многочисленные запреты, непростые отношения в семье, возможно… нет, не волнуйтесь, я же говорил, эдипов комплекс присущ почти каждому из нас в какой-то мере… да еще та история, которая вас напугала в детстве. Как там вы сказали, ваш дед был путешественником?

    – Да, миссионером, пропал в Южной Америке, я его в живых не застал. Но это чепуха, я и в детстве в такое не верил…

    – Произнесите еще раз вслух, освободите свою память! Помните – страх бежит быстрее кошки!

    – Ну, за разорение туземного святилища его проклял какой-то колдун и сказал, будто каждое третье поколение наш род будет посещать дух ягуара. Дед вроде был несдержан в гневе, туземцы его боялись…

    – Вот видите? И ваше подавляемое сексуальное влечение, о нет, совершенно нормальное, зацепилось, гм, когтем за эту полузабытую легенду… дальше можно не продолжать. Вам надо раскрепостить себя, принять свое либидо и слиться с ним, я бы так сказал! Вот… кстати, в кого вы превращаетесь во сне?

    – Да я даже и не знаю… пятнистая желтая шкура, длинный хвост, какое-то кошачье. Я ведь не видел себя во сне в зеркале…

    – Но в квартире у вас зеркало есть?

    – Конечно, в прихожей, до пола.

    – О! – доктор поднял костистый указательный палец, – А вы попробуйте, снова оказавшись в вашем доме в пятнистой шкуре, пойти и поглядеть на себя в зеркало! Постарайтесь запомнить эту задачу перед сном. Кажется, это даже дон Хуан у мсье Кастанеды советовал? Сколько вы уже нормально не спали?

    – Недели две.

    – Я напишу вам название снотворного. Купите в аптеке на углу, направо от моей двери.. Сразу же, придя домой, выпейте две капсулы, не больше, и ложитесь спать. А засыпая, твердите про себя… ну, хоть такой стишок: «убирайся, кошка, убегай в окошко». Глуповато звучит, но помогает.

    От Фроммовской «Анатомии человеческой деструктивности» его отвлек звонок мобильника. О, уже шестой час, зачитался… бедняга Этьен звонит. Но голос пациента звучал радостно и немного пьяно, словно тот только вышел из тюрьмы или выиграл миллион на скачках:

    – Мсье доктор, помогло! Вы знаете, помогло! Ваша абракадабра или что еще. Знаете, я так измучился, что принял снотворное и упал в постель, не раздеваясь. И бормотал вашу «кошку-окошко», пока не заснул.

    – Очень хорошо, успехи явные.

    – Да, доктор, сон был как обычно, кошмарным, но я посмотрел на себя в зеркало! Во сне, на четырех лапах выбежал в прихожую. Я увидел себя! И страх – прошел!

    – Надо же? – аналитик деликатно подавил зевок. – Кем вы там отразились?

    – Я просто дураком был, когда этого боялся! Это прекрасно! Но вы все узнаете позже. Я к вам загляну, когда снова засну… знаете, эти таблетки просто чудо. Еще только одну…

    – Ээ… мон шер ами, не злоупотребляйте! – но Этьен отключил связь.

    «Вот совпадение, тоже ведь «Ягуар». На втором этаже паркинга у доктора было любимое место, возле самого спирального пандуса. Свой дорогой темно-зеленый седан аналитик любил не до конца проанализированной им самим любовью.

    Он сжал брелок сигнализации, пикнул клаксон, мигнули подфарники. Доктор взялся за хромированную ручку…

    …И кто-то вежливо царапнул его брючину.

    Доктор обернулся, но вместо заготовленного «пшла прочь!» неожиданно для себя сказал:

    – Ва, ва…а-ва-ва!

    Раскосыми голубыми глазами в лицо ему смотрел крупный, красивый желтый ягуар. Живой, в черных крапинах, с длинными встопорщенными усами и круглыми чуткими ушами. Длинный хвост подметал бетонный пол позади.

    А на шее ягуара белел надорванный воротничок белой рубашки, и знакомый галстук в бордовую косую полоску свешивался на мохнатую кошачью грудь.